Иван И. Твердовский: «При всем драматизме и жести это смешное и трогательное кино»
Режиссер «Класса коррекции» – о том, как нужно снимать в любви и любить каждого, кто делает кино вместе с тобой
О проекте КЛАСС КОРРЕКЦИИ слухи ходили давно: было известно, что продюсер Наталья Мокрицкая приобрела права на экранизацию громкой книги Екатерины Мурашовой, но никак не могла найти режиссера. Внезапно в прошлом году было объявлено, что им стал молодой документалист Иван Твердовский, а через несколько месяцев съемки уже закончились. Фильмы Твердовского-младшего хорошо знакомы фестивальной публике, да и в короткометражной программе «Кинотавра» не раз бывали его работы. КЛАСС КОРРЕКЦИИ продолжает эксперименты режиссера по слиянию документального и игрового кино. Речь в фильме идет о «проблемных» подростках – тема, творчеству Твердовского не чуждая. На этот раз герои – инвалиды, школьные изгои из класса коррекции, которые, однако, точно так же умеют любить, страдать и предавать.
Как получилось, что вы стали режиссером КЛАССА КОРРЕКЦИИ?
С Натальей Мокрицкой мы познакомились благодаря «Кинотавру», в котором участвовал мой короткометражный фильм СЛОВНО ЖДУ АВТОБУСА, но только здоровались, не более того. В прошлом году она позвонила мне – оказалось, у нее есть материал для дебюта, причем очень сложный. Мокрицкая дала мне текст, тоже проблематичный – книжка Екатерины Мурашовой, конечно, специфическая. Это больше детская литература, чем взрослая, поэтому Наталья вначале собиралась снимать сказку. Я же предложил сделать что-то пограничное между документалистикой и социальной драмой. Она согласилась. Мы долго искали сценариста, нашли Диму Ланчихина и начали все переписывать с нуля. В итоге получилась совершенно другая история, но Мокрицкой понравилось, и мы решили снимать.
Если пришлось все переписывать, почему вы взялись за этот проект?
Мне понравилась тема, среда, герои, но не понравилось все, что с ними происходит. Это женский взгляд на то, как сегодня живут подростки с заболеваниями. Екатерина Мурашова придумала какой-то безжизненный, аморфный мир 70-х годов. Я сказал, что в жизни такого наверняка нет, и предложил посетить реальные классы коррекции. Мы ходили, смотрели, общались, переписывались – и в итоге фильм с книгой связывают только название и какие-то общие мотивы. Когда Мурашова посмотрела фильм, он ей очень не понравился, и она сказала, что к ней он никакого отношения не имеет.
А какое участие в процессе принимала Наталья Мокрицкая? Это все-таки продюсерский проект.
Мы с самого начала с ней договорились: помимо того, что хотел бы сделать я, будет основная линия – история некоего полуангела, девушки, которая появляется и спасает всех. Вторым условием было отсутствие мата. Третьим – не показывать крупным планом половые органы (смеется). Это были первоначальные условия, и я боялся, что каждый день будут появляться какие-то новые вводные, причем боялся до такой степени, что не верил, будто эта история состоится. Даже когда мы все сняли и начали монтаж, я думал: вот сейчас меня точно выгонят и смонтируют без меня... Но нет, мы все делали в полной любви. Вообще, когда я слышу про конфликты и всяческую возню на площадке, я думаю: как нам повезло – у нас все происходило как в семье! В съемочную группу я подтягивал тех, с кем раньше работал, кого знал и кому доверял. Получилось, что почти все – дебютанты, люди моего возраста, нет почти никого старше тридцати лет. Я понял, что снимать нужно в любви, любить каждого, кто делает с тобой кино, иначе ничего не получится.
Вы снимали фильм на грани документалистики. Пригодился ли ваш документальный опыт?
Изначально мне вообще хотелось сделать мокьюментари: отталкиваться от документальной основы, внедрять в нее актеров, позвать на главные роли настоящих инвалидов. Но когда мы начали кастинг, то поняли, что с художественной точки зрения будет более целесообразно, если мы возьмем актеров. Так постепенно мы отказывались от документальности и переходили в игровую плоскость, но все равно старались сохранить какие-то вещи. История начинается так, будто мы смотрим неигровой фильм, и это задает некое ощущение до самого финала, хотя уже на третьей минуте становится понятно, что это не документальное кино. Кастинг был тяжелым, так как очень много ролей – есть подростки, есть взрослые, есть реальные инвалиды, есть актеры, и всех нужно смешать так, чтобы не было заметно. Сейчас мне кажется, что все получилось как надо, каждый на своем месте. С нашим кастинг-директором Натальей Домерецкой мы прошли весь спектр отношений – от ненависти до любви. В итоге она даже сама исполнила в фильме важную роль – директора школы. Почти всех второстепенных героев в классе сыграли непрофессионалы, ребята с заболеваниями, которые учились в реальных классах коррекции. Одну из главных ролей тоже играла девочка-карлица – она не актриса, но местами делает всех. На площадке не было прописанных диалогов – такое я поставил условие. В сценарии было написано, например: «Маша говорит про это». Где-то сложно было актерам, где-то – неактерам. Наверное, непрофессиональным артистам было даже легче, потому что они отталкивались от своего опыта. Все строилось на импровизации, все дубли были разными.
Вы серьезно изменили героев. В книге им лет двенадцать и в основном это дети из неблагополучных семей.
Да, наши герои постарше – это выпускники. Они ждут комиссию, которая решит, будут ли они последний год учиться в классе коррекции (и тогда у них не будет никакого будущего) или же их переведут в обычный. С точки зрения социальной принадлежности это разные ребята, но мы старались ориентироваться на середину: с одной стороны, не опускаться до самого дна, с другой – не брать совсем благополучные истории. У наших героев есть определенный жизненный опыт, каждый страдает каким-то заболеванием, они все уже сталкивались с проблемами.
Вы согласны с тем, что школа – слепок общества?
Да-да, это маленький мир, а класс коррекции – такая тюрьма в этом мире, зона, где царят свои законы. В школе этих детей все гнобят, ненавидят, презирают – и они пытаются сбежать в волшебный мир. В фильме идея параллельного мира трансформировалась: герои находят способ, как покинуть эту жестокую реальность на короткое время.
На материале КЛАССА КОРРЕКЦИИ можно было снять абсолютную чернуху.
Если под этим подразумевается жесткая, грязная история, то кто-то назовет наш фильм чернухой. Но я не думаю, что так скажут люди, которые любят и смотрят кино. Мы все-таки хотели сделать светлую притчу. При всем драматизме и жести это смешное и трогательное кино. На монтаже я даже решил, что это черная комедия – там много юмористических сцен, когда зрители будут просто лежать и забудут, что смотрят кино про инвалидов.
Вы правда ориентировались на фильм ЧУЧЕЛО?
Мне нужно было посмотреть вообще все фильмы, связанные со школой – ЧУЧЕЛО, французский КЛАСС, сериал «Школа» и так далее. Надо иметь представление о том, что снято на эту тему, чтобы не повторяться – все же витает в воздухе. Понятно, что эти фильмы похожи, но в похожести нужно найти какие-то свои стены. Основой для меня был вообще Ларс фон Триер, поскольку я его очень люблю. В этом, кстати, мы сошлись с Мокрицкой.
Насколько, по-вашему, такой фильм, как КЛАСС КОРРЕКЦИИ, важен для общества?
Конечно, тема важна. Про классы коррекции у нас никто не снимал. Когда я начал про все это разузнавать, то понял, что это реальные зоны, в которых сидят, по общему мнению, «преступники» – хотя это абсолютно такие же люди, порой умеющие гораздо больше, чем остальные. Кино про инвалидов принято снимать в духе «сейчас мы вам расскажем про бедных-несчастных сирот, пожалейте, помогите, отправьте SMS на номер 777». У нас совершенно иной градус. Я, слава богу, не инвалид, но мы ставили задачу идти от себя, максимально погрузиться в этот мир, раскрыть его изнутри. Героев я совсем не воспринимал как инвалидов – это история, которая может произойти в каждой школе с обычными подростками. Инвалид перед тобой или нет – имеет второстепенное значение. Главное – это вещь, которая происходит со всеми: любовь.
